Воспоминания Мери Никольской ( Пурман) детство на войне

В ноябре 1941 года город Керчь был оккупирован германскими войсками. Начало войны, мне было 4 года. Хронологически события по порядку не помню, да и спросить уже не у кого. В городе на столбах были установлены громкоговорители. Люди собирались и слушали новости, там же узнали о начале войны, потом сводки с фронтов. Люди слушали и плакали, тревога передавалась и нам детям. Сразу исчезли продукты, обесценились деньги. Купить что-либо было уже невозможно, только товарообмен. Однажды мама вынесла на базар детское красное пальто и обменяла на кукурузную крупу. Дома, сварив из нее кашу, мы не смогли ее есть, она была горькой. Я до сих пор помню эту горечь. Мама сказала, что кукуруза была прелой, потому прогоркла. А кушать хотелось…

В порту эвакуировали людей на Кавказ и Тамань. Немецкая авиация бомбила город и порт. Плавсредств не хватало. Мы опоздали на какой-то грузовой корабль, не успели эвакуироваться и потому остались живы. Тот корабль был потоплен немецкой авиацией. Но оставаться в городе было тоже опасно. Город и порт страшно бомбили. Мы трое детей и мама с тревогой прислушивались к тяжелому гулу летевших бомбардировщиков и взрывам бомб. Наши глаза были обращены на дрожащий потолок, со страхом замечали каждую трещину и сыпавшуюся штукатурку. Нашим бомбоубежищем была высокая металлическая кровать. Там мы свободно втроем помещались. Под современную кровать может спрятаться только кошка, и то пригнувшись. Об этом мама вспоминала так, что девочка от рождения имеет материнский инстинкт: брат Арнольд был покрупней меня, но при опасности я прятала братика за свою спину, собой прикрывала его. Во дворе хозяина Сёёберга был глубокий погреб, мы в нем прятались, но это убежище было ненадежным.

Люди бежали в катакомбы Аджимушкайские каменоломни, там добывали камень-ракушечник. Само название "Аджимушкай" (Аджи-Мушкай) переводится как "седой, старый камень". Это был сложный лабиринт подземелий, состоявший из Малых и Больших Аджимушкайских каменоломен, не связанных между собой. В конце 1941 г., в период первой оккупации города в Малых каменоломнях действовал отряд «им. В. И. Ленина», сформированный из рабочих и служащих завода имени Войкова. Туда пошли и мы. Притулились к стенке слева у входа, расположились на каких-то досках. Хорошо, что хоть на досках оказалось место. Во внутрь в саму галерею катакомб невозможно было уже войти, мне запомнилось жуткая темнота и везде люди, люди…

Как долго мы скрывались в катакомбах не могу сказать, сестре Эрне запомнилось, что долго. Где-то рядом, возможно, над нами стояли немецкие части. Разумеется, мы голодали, а когда полевая кухня кормила немецких солдат, запах пищи долетал и до нас. Запах еды был сильнее страха смерти. И многие бежали наверх к солдатам просить еды, это в основном были дети. Вот и я с Арнольдом, взявшись за руки, с котелком в руке пошли к немецким солдатам просить еды. Запомнился мне высоченный немец, я маленькая букашка, смотрю на него снизу на уровне его сапог. Но он оказался человечным, не прогнал нас, а наполнил наш котелок кашей. Это было счастье. Вскоре из катакомб немцы стали нас выгонять. У каждого были какие-то вещи, и у нас был мешок с детскими вещами. Но приказано было все оставить. Выгнали насильно с пустыми руками. Вывели нас на железнодорожную насыпь и под конвоем вооруженных солдат с обеих сторон повели в противоположную сторону от города. Все шли и плакали как обреченные на смерть, были уверены, что ведут на расстрел. Но вывели далеко за город и отпустили, возвращаться в город строго запретили.

Хорошо запомнился эпизод воздушного боя над нами. Это было днем, но небо было черным от дыма, горели корабли в Керченском порту. Два самолета над нами перестреливались, виден был огонь. Тогда самолеты не очень высоко летали, нам было все видно, было очень страшно. Мы все полегли вдоль насыпи железной дороги. По-моему, конвоиров уже не было. Потому что отец был с нами. Дошли до какого-то села и опять бомбежка. Забежали в пустое здание сельской школы. Помню, что вход был с торца здания, в коридоре остановились, все стекла были выбиты. Кто-то нас предупредил, что в здании опасно оставаться. Мама говорила, что, это был румынский солдат. Залегли в каком-то окопе, или просто во рву, потому что мне помниться стенки рва были пологие и румын прятался вместе с нами.

Из воспоминаний брата Арнольда, это видимо он узнал позже из каких-то военных сводок, что под Керчью был разбит наш кавалерийский полк. Потому в окрестностях города в степи бродило много бесхозных лошадей. Отец наш вырос на хуторе, умел обращаться с лошадьми. Вместе с Эдвином Петов поймали несколько лошадей, нашли и телегу, посадили нас детей и бабушку Розалию на телегу и так уже не совсем пешком двинулись дальше в сторону Курмана в деревню Новая Эстония, где жили родители нашей мамы Март и Элизабет Метс. Это уже другой этап жизни, не менее драматичный.